Чувство

Чувство согласия с собой, удовлетворённости этой жизнью мне претит, так как не даёт выхода прогрессивной энергии творчества…

Депрессуха

Накануне ночью была дорога. Метель. Чёрный лес. Заносы. Не зги не видно. Страшно. Встречных машин нет. Попутных тоже. В кювет так и манит. Хотелось молиться, плакать, смеяться. Зачем я это сделала. Одна на дороге. Зачем я здесь одна на дороге?.. Вдруг ловлю себя на мысли, именно в такие моменты я живу. Именно в такие моменты я чувствую смысл жизни. Глупо? Но это легче всего сделать для полноты жизни, когда её не ощущаешь. Сплошная депрессуха. Депрессуха! Депрессука!

Как Потя собирался в гости.

  Значит так.
      Отвели его в баню, помыли, побрили, подстригли волосы, а заодно и уши, чтобы не торчали из под волос и стали собирать всей деревней в дорогу, обдумывая какими гостинцами его снабдить. А как же?! Не просто так, спозаранку, от жены и от хозяйства решил Потя отправиться к другу в гости, в Москву, к большому теперь боссу. А потому, что не виделись давно, да и друг этот очень уж звал и настаивал на долгожданной встрече, так как всегда был рад его видеть. Словом,  хотелось им повспоминать за рюмкой другой о героических минувших годах бесшабашной молодости. А и, действительно, было, что вспомнить! Да речь не об этом. Сейчас о гостинцах.
      Самый мудрый из деревни, дядя Вася, притащил тыкву – подарок и крупный, и полезный, и красивый, и, словом, не стыдно подарить большому человеку.
      Федор Степаныч, а попросту, Стёпыч, хоть и оторвал от сердца и от верёвки для вяления рыбы три воблы собственного приготовления, но подарил от души. Бережно завернул их в газету и аккуратно уложил в Потин подсумок.
Баба Нюся передала банку семечек и пять яиц. Могла бы и больше, да кур не заставишь нестись, не ведают, глупые, знать не хотят обо всех Потиных сборах. Что с них взять, кроме яиц, куры и есть куры.
      Но самым дорогим и ценным подарком все уважительно признали пыльную, с выпуклыми боками, бутылку самогона, припрятанную Нинкой, женой Поти, к случаю. И вот этот случай наступил. Надо порадовать большого друга настоящей, чистой, как стёклышко, лучшей в мире самогонкой! А как же, гнали-то вместе, всей деревней.
      Утром, всё по тому же случаю, дядя Вася выкатил давно не седланный Уазик и каким-то чудом уговорил его завестись. Событие само по себе уже героическое и значительное, так как на дворе зима, а по русским законам машина на морозе имеет право вообще игнорировать просьбы хозяина и не поддаваться ни на какие ухищрения и уговоры.
      Надо сказать , что до ближайшей автобусной остановки ехать нужно было девять километров и, ободрённый благосклонностью машины и наставлениями жены и соседей Потя, загрузился в Уазик. Время было раннее и дядя Вася, позёвывая, пустил хлопающее и лязгающее транспортное средство, встрепенувшееся от долгого застоя, по просёлочной дороге.
      Первая часть пути, по деревне, прошла успешно. Без хлопот. Приукрашенные снегом домишки, пыхтя дровяным дымом в небо, безошибочно подсказывали, что дорогой они едут правильной и сбиться с неё им пока не грозит. Но, как только выехали  за околицу, ситуация начала меняться не в их пользу. Лесная магистраль ещё как-то была похожа на подобие проезжей части, но, ожидавшее их впереди поле, заставило играть в игру – угадай, где колея.
      Зимы в России, в средней её части, бывают непредсказуемые. Хоть и ожидаешь от них, как и полагается, метелей и морозов, но может покапать дождик, наступить оттепель и преподнести сюрприз в виде набухающих почек на деревьях. Именно такая погода три дня назад и посетила края, где жил последнее время Потя, никуда не отдаляясь из своей деревни. Но к сегодняшнему утру закрутила метель, пожаловали морозы и занесло это место обетованное, как водится в этих широтах, без следа. Едва дорогу нащупывали. Это осложняло передвижение по пересечённой местности, так как всё было заморожено в таком виде, и хорошенько припорошено и припрятано снегом, в каком было оставлено накануне в распутицу. 
      Лишь приблизительно соображая, что путь проходит где-то по кромке леса, они отважно продолжали движение, проваливаясь и пыхтя втроём, я имею ввиду и Уазик тоже, по замёрзшим за ночь ухабам. Машина старалась работать без замечаний, подтверждая, что не зря ест свой бензин, хоть и не лучшего качества. Переваливаясь из одной ямы в другую, ползла, как миленькая, боясь окончательной отставки на пенсию.
      Так, сопровождая соответствующими возгласами очередной зигзаг или обледенелую кочку, добрались они до трассы «межконтинентального» сообщения, то есть, до дороги, которая уже имела право так называться, была отсыпана и имела в обычное время вполне приличный вид, так как соединяла два населённых пункта, затерянных в русской глубинке. Но, видимо ночью зима свирепствовала без присмотра, на всю катушку, не жалея долгожданного снега ни на что. И, в столь раннее утро, надежда Потиного путешествия начала приобретать какое-то тревожно-неосуществимое беспокойство. Припудренная, без экономии средств, дорога являла собой безнадёжное зрелище, но манящая даль и перспектива встречи с другом взяли верх над опасением замёрзнуть в снегах и Потя патетически отважно произнёс: «Вперёд!».
Всё было бы нормально, Уазик показывал чудеса преодоления бездорожья  и, при этом, ответственности за пассажиров, если бы не завьюженные участки, вырастающие на пути, как барьеры, сотворённые скорее для перепрыгивания, ну ни как не для проезда.
      Первые два взяли с  разгона не задумываясь. Машина протаранила снежные заносы, повиляла задней частью, как добродушная собака и вышла из схватки победительницей. До автобусной остановки оставалось меньше половины пути и Потя мысленно уже обнимал друга, как перед глазами выросла ещё одна, нанесённая метелью на полотно дороги, снежная преграда. 
     «А ведь совсем рядом, в четырёх километрах отсюда, всё расчищено!», — с досадой и грустью подумал он и решил не сдаваться. Мысленно, отдавая-таки почтение снеговому бархану, брать его решили всё тем же приёмом, с налёту.
Но, перед тем, как совершить героический прорыв,  для пущей решимости и, как водится на Руси, для подогрева боевого духа, не сговариваясь, Потя и дядя Вася , посмотрели на бутылку самогона, решив отпить по глотку от заветного подарка. «Не убудет!»
      Сказано – сделано, но выпили по два, а третьим улучшили настроение окончательно, три — число хорошее. «Вперё-ёд!», — ещё более патетически продекламировал Потя.  Включили заднюю скорость, Уазик попятился, как перед последним прыжком отчаянный зверь и ринулся на врага.
      Как бы ни было близко желаемое, как бы не протягивала нам руки победа, как бы ни улыбался нам случай, прославляющий нашу удаль, в один прекрасный момент они все могут повернуться к нам спиной, не объясняя причины своей неожиданной надменности. Именно в таковой ситуации, когда холодный снег посыпался за шиворот, а кое-кому под капот и в кабину, оказались все трое участников утреннего ралли. 
      Бедный Уазик, с безнадёжно мычащим мотором, ещё напропалую крутил колёсами, но, наверное, уже догадывался, что делает это зря. Не желая смириться с глупым положением, вызванным принятым на авось решением своих наездников, он продолжал кряхтеть и пыхтеть, скорее, для очистки совести, чем для дела. Затем, неожиданно для себя и окружающих, как-то обречённо взвизгнул и, потеряв интерес к происходящему, признал, что засел в сугробе.
      С таким оборотом дела было трудно согласиться сразу. Казалось, что ситуация шутит, но, выглянувшее из-за туч солнце, приподняло, рухнувшее настроение путешественников. Для окончательного изгнания досады по поводу случившегося, они отпили ещё по одному глотку, чтобы веселее было откапываться. Время поджимало, вооружаться лопатами нужно было немедленно! Лопатами… или лопатой… или…? Или-или! Тили-тили! Лопаты, а уж тем более лопат в машине, мало сказать, не было, её существование там не предполагалось и в помине.
      Настроение, как столбик термометра при стремительном понижении температуры, повторяло его путь. Дядя Вася, чувствуя ответственность перед случившимся, виновато поглядывал на Потю и сурово на Уазик, последний безучастно смотрел выключенными фарами куда-то мимо своих вожаков. Идти к остановке уже было бессмысленно, рейсовый автобус, наверняка, отмерял  свои километры в сторону Москвы, но без Поти. «Э-эх!», — только и сказал тот.
Когда бутылка устала отмечать приливы негодования путников к судьбе, она была почти пустой. Не жалея ни последних её остатков, ни семечек , ни куриных яиц, ни воблы, поглощая всё это и забыв об их первоначальном предназначении, а так же не жалея  своего горла – затянули они  душевную, как нельзя, подходящую к ситуации «ой мороз, мороз».
      К полудню, как божеская милость, появился откуда-то бульдозер. Подцепил на трос, загулявшую в снегах троицу и оттащил восвояси.
      В тот день Уазик закатили обратно на место до лучших времён. Поте и дядя Васе разрешили не произносить свою оправдательную речь о потраченных бесцельно подарках.  А наутро им таки пришлось держать ответ об исчезнувших семечках и яйцах, о вобле и самогонке … самогонке, как самом уязвимом месте отчёта, которая напоминала о себе шумом в голове и укорами совести. И о том!.. каким чудом нетронутой осталась тыква?!
И Потя начал:
—  Значит так.

я придумала…

Я придумала формулу бытия! Заносчиво звучит? Но я сказала это в полной тишине, шёпотом и в полном одиночестве. Никого нет рядом. И не нужно относиться к нижесказанному серьёзно… и всё-таки. Попытаюсь объяснить свою точку нахлынувшего прозрения. Человек – граница между внутренним и внешним мирами, которые, по сути, не имеют конца. Они бесконечны в пространстве и времени. Внутренний мир – это вселенная нераскрытого потенциала человека, его фантазий мыслей, открытий, творчества и многого, о чём сам человек даже ещё не подозревает. Внешний мир – тот же космос неизведанного, бесконечно-непознанного. И эти два мира встречаются на границе, в точке, в человеке. Вопрос в том, насколько он способен охватить эти две бесконечности и как далеко продвинуться в познании в ту и другую стороны.

тошно было с утра

Тошно было с утра. Голова тяжёлая, глаза закрываются, а сознание не отключается. Мутная полумысль бродит там, где, в общем, ей и положено бродить, и стучится в каждую свободную дверь рассудка с глупым вопросом «Что делать?». Открыв глаза, заставила себя встать, умыться, привести в порядок то, что нужно было привести. Сделала несколько звонков по телефону и начала жить. Жизнь стала подсовывать мне почву под ноги, давая попробовать те вещи, к которым я привыкла. Не радуя и не разочаровывая, втягивая в свой обычный круговорот. Подошла к окну, увидела каждодневную суету и стала успокаиваться. Всё нормально, всё идёт своим чередом: лимон – кислый, мёд – сладкий, а проблемы – бесконечно те же.
Нет. Не те проблемы, которые решаются, опираясь на выдержку, опыт, усилия с твоей стороны, помощи друзей и прочих немаловажных вещей. Я говорю о проблемах внутренних, съедающих тебя изнутри, высасывающих энергию, парализующих волю и желание двигаться. Проблемах, которые лишают ориентира, куда вообще нужно двигаться. Когда естественный вопрос «Что делать?» не означает поиск работы мозга или  рук, а тождественен вопросу «Для чего живу?». И только страх перед внушёнными правилами и моралью держит тебя в руках на этом свете. Когда понимаешь, что ты, либо прошла мимо своего предназначения, либо уже выполнила его, даже не заметив. Чем заполнить оставшееся отпущенное тебе время, что нужно для того, чтобы всё не потеряло свой цвет, вкус и смысл?

когда друг

Когда друг просит взаймы – готовьтесь расстаться с деньгами, но не с дружбой. Лучше стать беднее, чем разочаровать друга. Поэтому поговорка – «хочешь расстаться с другом – одолжи ему денег» — несправедлива. Лучше так: хочешь узнать, есть ли у тебя друг – одолжи ему денег. А дальше, как придётся. Это твоя плата… за опыт.

призраки

Небо остужало своей прохладой, разогревшуюся от жарких лучей солнца, воду. Испарения казались причудливыми призраками, покидающими её пределы. Красиво! Мне захотелось замешаться среди них и так же легко, танцуя и, общаясь друг с другом, взлетать вверх. Я скинула с себя одежду и растворилась среди этого бестелесного общества. Вода была тёплой и ласковой. Доплыв до середины реки, не спеша, повернула обратно и моему взору предстала ещё более чарующая картина. Призраки тумана, подсвеченные огоньками прибрежных лампочек, церемонно раскланивались между собой и с темнеющими соснами, окружающими, словно безмолвные стражи, этот сказочный бал. Они прощались с землёй, чтобы где-то пролиться дождём. А я прощалась с ними и со своими иллюзиями… Небо остужало своей прохладой, разогревшуюся от жарких лучей солнца, воду. Испарения казались причудливыми призраками, покидающими её пределы. Красиво! Мне захотелось замешаться среди них и так же легко, танцуя и, общаясь друг с другом, взлетать вверх. Я скинула с себя одежду и растворилась среди этого бестелесного общества. Вода была тёплой и ласковой. Доплыв до середины реки, не спеша, повернула обратно и моему взору предстала ещё более чарующая картина. Призраки тумана, подсвеченные огоньками прибрежных лампочек, церемонно раскланивались между собой и с темнеющими соснами, окружающими, словно безмолвные стражи, этот сказочный бал. Они прощались с землёй, чтобы где-то пролиться дождём. А я прощалась с ними и со своими иллюзиями…

хандра

Уже поздно. Ночь. В прошлое канули сегодняшние дела и ждут своего разрешения завтрашние… и так изо дня в день…      В этом есть какой-то каждодневный героизм.

Движение, движение,движение… не спать!

первый день зимы осенью

Что бывает в такие дни? Радость от первого снега? Мокрого, наглого и неумелого в своих неистовых порывах укрыть землю. От предвкушения быть свидетелем его нарастающего опыта в мастерстве наряжать окружающий мир в белое, от неосознанного ощущения затаившейся грусти и понимания, что он со своим искусством когда-то наскучит. И этим, уже сейчас, обрекает на терпеливое ожидание первой весенней капели.